Неточные совпадения
— Ах, ma bonne tante, — кинув быстрый взгляд на папа, добреньким голоском отвечала княгиня, — я знаю, какого вы мнения на этот счет; но позвольте мне в этом одном с вами не согласиться: сколько я ни думала, сколько ни читала, ни советовалась об этом
предмете, все-таки
опыт привел меня к тому, что я убедилась в необходимости действовать на детей страхом.
И вера верит и надеется именно на расширение и углубление этого
опыта, что и составляет
предмет веры как невидимое и уповаемое.
А потому и
предмет веры, — ее догматическое содержание, — всегда превышает наличный религиозный
опыт.
Здесь нет места ни антиномии, с ее логическим перерывом, ни Тайне: беспримесный рационализм — вот обратная сторона того всеведения или «гнозиса», которым мнил себя обладающим, по одним основаниям, Гегель, а по другим — Беме, почему он и оказывается столь родственным по тенденциям современному «теософизму», оккультному или мистическому рационализму [Шеллинг дает такую характеристику «теософизма» Беме: «В третьем виде эмпиризма сверхчувственное сделано
предметом действительного
опыта благодаря тому, что допускается возможное восхищение человеческого существа в Бога, а вследствие этого необходимое, безошибочное созерцание, проникающее не только в божественное существо, но и в сущность творения и во все события в нем…
Квакеры — разновидность протестантизма, основанная английским ремесленником Джорджем Фоксом (1624–1691); квакеры отрицают религиозные обряды, таинства, не признают церковной иерархии и духовенства.] и им подобными представителями сродных им антидогматических и анархических течений в религии), что только реальное содержание наличного религиозного
опыта или личного откровения составляет
предмет веры, всякое же предание, письменное или устное, литургическое или обрядовое, как таковое, уже противоречит живой вере.
Я могу сказать, что у меня был
опыт изначальной свободы, и, в связи с ней, и творческой новизны, и зла, был острый
опыт о личности и ее конфликте с миром общего, миром объективации,
опыт выхода из власти общего, был
опыт человечности и сострадания, был
опыт о человеке, который есть единственный
предмет философии.
Все тот же вопрос о заразительности вторичного сифилиса был
предметом исследования киевского профессора X. фон-Гюббенета. Им были произведены, между прочим, следующие
опыты.
В познании духа, которое и есть философия, должно быть внутреннее родство познающего со своим
предметом, должно быть признание реальности духа, должен быть творческий духовный
опыт.
Но — чудное дело! превратившись в англомана, Иван Петрович стал в то же время патриотом, по крайней мере он называл себя патриотом, хотя Россию знал плохо, не придерживался ни одной русской привычки и по-русски изъяснялся странно: в обыкновенной беседе речь его, неповоротливая и вялая, вся пестрела галлицизмами; но чуть разговор касался
предметов важных, у Ивана Петровича тотчас являлись выражения вроде: «оказать новые
опыты самоусердия», «сие не согласуется с самою натурою обстоятельства» и т.д. Иван Петрович привез с собою несколько рукописных планов, касавшихся до устройства и улучшения государства; он очень был недоволен всем, что видел, — отсутствие системы в особенности возбуждало его желчь.
Впрочем, эти
опыты гипнотизма не всегда удавались, и дело доходило до очень громких слов, взаимных укоров, подавленной ругани, швыряния разных
предметов домашнего обихода и каких-то подозрительных пауз, которые разрешались сдержанными рыданиями жены.
— Моя милая, я признаю за тобой
опыт в распознавании мужчин, но есть порода их тебе неизвестная, которая никогда не будет
предметом наблюдения твоего и тебе подобных. К этой породе принадлежит и Федор Дмитриевич Караулов. Я, быть может, резок, но я говорю правду.
Все это вместе решило меня сделать первый
опыт на русском языке. Охотников до уженья много на Руси, особенно в деревнях, и я уверен, что найду в них сочувствие. Прошу только помнить, читая мою книжку, что она не трактат об уженье, не натуральная история рыб. Моя книжка ни больше ни меньше как простые записки страстного охотника: иногда поверхностные, иногда односторонние и всегда неполные относительно к обширности обоих
предметов, сейчас мною названных.
— Да, милостивые государи! — говорил важным голосом синий фрак, — поверьте мне, старику; я делал по сему
предмету различные
опыты и долгом считаю сообщить вам, что принятой способ натирать по скобленому месту сандараком — есть самый удобнейший: никогда не расплывется.
Классики, верные преданиям древнего мира, с гордой веротерпимостью и с сардонической улыбкой посматривали на идеологов и, чрезвычайно занятые
опытами, специальными
предметами, редко являлись на арену.
Теология, древние писатели, еврейский язык, объяснения темных фраз какой-нибудь рукописи,
опыты без связи, наблюдения без общей цели — вот их
предмет; когда же им случится иметь дело с действительностию, они хотят подчинить ее своим категориям, и из этого выходят пресмешные уродства.
Довольно будет указать на свидетельство
опыта, что и действительный
предмет может казаться прекрасным, не возбуждая материального интереса: какая же своекорыстная мысль пробуждается в нас, когда мы любуемся звездами, морем, лесом (неужели при взгляде на действительный лес я необходимо должен думать, годится ли он мне на постройку или отопление дома?), — какая своекорыстная мысль пробуждается в нас, когда мы заслушиваемся шелеста листьев, песни соловья?
Силы «творческой фантазии» очень ограничены: она может только комбинировать впечатления, полученные из
опыта; воображение только разнообразит и экстенсивно увеличивает
предмет, но интенсивнее того, что мы наблюдали или испытали, мы ничего не можем вообразить.
Чтобы читать хорошо, то есть нескучно и с пользой для слушателей, нужно, кроме таланта, иметь еще сноровку и
опыт, нужно обладать самым ясным представлением о своих силах, о тех, кому читаешь, и о том, что составляет
предмет твоей речи.
Она мне, как профессор, разъяснила, что практически можно знать определенное число тех вещей, в которых человеку прежде уже довелось иметь
опыт, а разумно постигать можно все доступное разумению всесторонних свойств
предмета, среди действия и условий времени и места.
Ряд
опытов и рассуждений показывает каждому человеку, что он как
предмет наблюдения подлежит известным законам, и человек подчиняется им и никогда не борется с раз узнанным им законом тяготения или непроницаемости. Но тот же ряд
опытов и рассуждений показывает ему, что полная свобода, которую он сознает в себе — невозможна, что всякое действие его зависит от его организации, от его характера и действующих на него мотивов; но человек никогда не подчиняется выводам этих
опытов и рассуждений.